Иван Дроздов. Прости меня, грешного

30 апреля 2015 года

Источник публикации:
И. В. Дроздов. Мать россия! Прости меня, грешного! Роман. Санкт-Петербург, 2002 г., стр. 173-185.

Вы, доктор, просите рассказать о Мальцеве, — я бывал у него три-четыре раза по делам газеты, заметил немного и могу лишь поделиться своими краткими впечатлениями. В первый раз отправился к нему весной, когда на полях Южного Урала и Зауралья был в разгаре сев, и я по долгу собственного корреспондента «Известий» регулярно рассказывал о нем на страницах газеты. Вечером приехал в Шадринск, остановился на ночь в гостинице, Местные журналисты сказали, что к Мальцеву лучше всего явиться утром — очень рано, потому что Терентий Семенович встает до зари и до начала трудового дня прибирается во дворе перед домом, а уж затем завтракает и уходит в поле. Утверждали, что где бы он ни был — дома или в командировке — он за всю свою жизнь не проспал ни одного рассвета. И когда была жива его супруга, и теперь, когда на второй половине дома живет его старшая дочь Анна Терентьевна, — Аннушка, как ее зовут в деревне, — он нередко, не желая ее тревожить, сам себе готовит завтрак: заваривает чай в стаканах, накрытых крышками от кофейных баночек, съедает бутерброд с сыром или два-три пряника, — так же и в обед, — и идет или едет в поле.

В Мальцево я приехал рано, оставил машину на краю села, пошел к дому Терентия Семеновича.

Возле калитки увидел женщину; она приветливо взглянула на меня, спросила:

— Вам Терентия Семеновича?

— Да, пожалуйста. Если можно.

Она скрылась за калиткой, и я услышал: «Папа, к тебе пришли».

«Аннушка, — подумал я. – Его секретарша. – И еще мне пришла мысль… Вот бы все так секретарши – просто, без церемоний».

Вышел Терентий Семенович: роста чуть выше среднего, худой, сутуловатый. Приветливо и пытливо смотрит сине-голубыми глазами.

Я представился. Он спросил:

— Вы завтракали?

— Да, только что, — соврал я.

— Хорошо. Если желаете, поедемте со мной в поле. Хотел идти пешком, да раз уж гость… позовем машину.

Ехали не быстро; Мальцев сидел рядом с шофером и постукивал своей неразлучной палочкой. Оглядывал поля. Они были тщательно возделаны, с них едва заметно шел пар. Помню, как я, не ведая, какую бестактность допускаю, задал свой первый вопрос:

— Не сеяли еще, Терентий Семенович?

— Рано сеять-то.

— Другие давно отсеялись. У соседей ваших, челябинцев…

— Я сею поздно. За то и шишки на голову валятся. Вот и вы тоже, наверное, в «Известиях» пропишите.

— Напишу, что видел. Оценок давать не стану.

Чистосердечно признался:

— Я, Терентий Семенович, в сельском хозяйстве не силен. Приехал к вам недавно – собкором назначили. Присматриваться буду.

Мальцев чаще застучал палкой, не поворачиваясь, сказал:

— Долго присматриваться придется.

И минуту спустя, как бы размышляя с самим собой, заметил:

— Наши края много таят загадок для хлебороба. Как же вас прислали к нам, если вы сельского хозяйства не знаете?

— Профессия наша такая – всего не узнаешь. Я все больше по заводским делам, а тут, на Урале, металл, уголь.

— И то верно: индустрия! А и землей наш край не обделен. Вон, она, матушка – без конца и края. А хлеб брать с нее не умеем. Область наша и в этом году зерна у других просит. Да и соседняя, Челябинская, себя не кормит.

Да уж, это-то я знал: до обидного низкими оставалась производительность земли – угодья обширны, а отдача, если брать в среднем, десять-двенадцать центнеров с гектара. Скептики разводили руками: «Что вы хотите – Урал! Зимы суровые, долгие, тепла мало». А на Курганщине, в родном краю Мальцева, можно было услышать: «По соседству с вечной мерзлотой живем, зерна на лед бросаем». Иные возражали: «А Мальцев как же? По двадцать центнеров с гектара берет, из года в год». На это никто и ничего сказать не мог. Мальцев – феномен, чудо какое-то. Какой бы год не выдался – дожди ли, засуха, а его урожай постоянен: двадцать центнеров! И даже сразу после войны, когда и Краснодарская-то земля в иных районах по семь центнеров давала, мальцевский промерзлый клин рожал по двадцать. Волшебник! Маг! Чудодей! – чего только не говорили о нем.

— Вы-то вот стопудовые берете.

Он долго молчал, а потом тихо отозвался:

— Мы-то берем, да колхоз-то один многих ли накормит?

Мыслил он категориями государственными, его волновал хлеб страны, а не только его собственный, колхозный.

Потом уже, поработав на Урале, я вспоминал эту его фразу и понимал, какой смысл он в нее вкладывал.

В великом противоборстве с веками установившимся укладом земледелия находился Мальцев из села Мальцева. И вышел он на битву еще в 1922 году, когда был совсем молодым человеком; он тогда сказал отцу: хочу землю боронить перед севом, чтобы овсюга-полетая меньше было. Мне кузнец Ефтифий и борону особую с лапами выковал.

Овсюг-полетай душил посевы; его с весной произрастало больше, чем пшеницы. И так из века в век. Крестьяне Зауралья смирились с буйством сорняка, не знали способа в борьбе с ним. В особо трудные годы – голодали, в другие, получше, собирали жидкие урожаи, запасали семена.

Мальцев замахнулся на вековые традиции, начал по-своему готовить землю к севу.

Биограф его Иван Филоненко потом напишет:

«То был великий риск крестьянина-единоличника. Его кормила вот эта полоска, на которой он сейчас задумал делать то, что никто никогда в многочисленных поколениях мальцевских землепашцев не делал».

Добрые хозяева и в его деревне давно отсеялись, а он все боронил, сорняки уничтожал. Сеять начал тогда, когда мужики односельчане уже всходами на своих полях любовались. Поглядывая на черную полоску Мальцевых, сочувственно покачивали головой: дескать, чудит молодой хозяин. Этак он и семью по миру пустит.

Но, как говорят в народе, цыплят по осени считают, а хлеб – когда он в закромах лежит. Мальцев в том году снял урожай почти в два раза больший, чем у других сельчан.

Потом Терентий Семенович напишет:

«Это была моя первая победа. На следующий год отец уже не возражал ни против боронования, ни против сортировки семян».

Я тогда после нашей первой встречи, вернувшись в Челябинск, где у меня был корпункт «Известий», дал первый репортаж: «На полях Терентия Мальцева». А через несколько дней зашел в редакцию областной газеты «Челябинский рабочий». Невесело встретил меня редактор газеты Вячеслав Иванович Дробышевский. Сказал:

— А я по твоей милости выговор схлопотал.

— Как, по моей милости?

Протянул мне газету, ткнул пальцем в заметку «Мальцев приступил к севу».

— И что же? – спросил я. – Верно: Мальцев начал сеять. Я был у него. Вы же знаете: он сторонник позднего сева.

— Вот-вот, позднего сева, а у нас сеют рано. Вот мне и сказали: «Мальцев нам не указ, у него своя система земледелия. И техника там иная: бороны разные, плуги безотвальные. К тому ж, порядок у него, организация – и люди как солдаты: всегда начеку и все трезвые. Им только команду дай. Эх-ма, да что говорить! Нелегко ей, системе мальцевской, дорогу пробивать.

— Я в толк не возьму: чем же для вас не пример? Учитесь у Мальцева, берите все хорошее.

— Не готовы мы пока, не доросли до его системы. Мальцевский пример для нас – область фантастики, и критерии, и оценки у нас иные. Вот пройдет десять-двадцать лет, тогда, может, и мы в неделю будем с севом управляться. А пока у нас и сроки, и оценки – все другое. Видишь, как мое начальство дело понимает. Неправы, конечно, да что поделать  начальство.

Так не на полях Терентия Мальцева, а в кабинете редактора газеты «Челябинский рабочий» я получил первый серьезный урок по земледелию, уяснил себе главную тайну зауральского мага.

Однако, любезный доктор, вас, видимо, не столько дела его и его система земледелия интересует, сколько образ жизни и психический склад характера, — понимаю вашу задачу и постараюсь именно об этом написать, хотя, признаться, тут-то и заключена для меня большая трудность. Об образе его жизни можно сказать просто и одним словом: Терентий Семенович – простой деревенский человек, и видом своим, и привычками, и манерой говорить и мыслить. Он живет в обыкновенном крестьянском доме, у него как и у других – двор, палисадник, огород… И все хозяйственные работы он производит сам, особенно в последние годы, когда дети его выросли, живут отдельно, а с ним осталась лишь старшая дочь Аннушка.  Его часто можно видеть босиком, и даже по полям он нередко ходит босиком. А когда его спросили насчет физзарядки, он сказал: «Ни рукой, ни ногой я не махну зря».

Но я отвлекся, вернусь к нашей первой встрече. В полдень мы возвратились с полей и Терентий Семенович пригласил меня обедать. При этом сказал: «Хозяюшки нет, в город уехала, — так мы сами, чем Бог послал».

Ели мы кашу, кажется овсяную, и пили чай. Грел он его в электрическом чайнике, а заваривал в стаканах.

Помню, меня поразило множество книг на его половине; старые шкафы были забиты. Терентий Семенович оживленно и охотно высказывал мысли обо всем, чего мы касались, быстро находил нужную книгу и зачитывал высказывания мудрецов. Эрудиция его была необычайной, знания удивительны, но вот что бросалось в глаза: обо всем он говорил просто, все перекладывал на характерный крестьянский лад и мужицкую манеру выражаться. Не вполне я тогда понимал, что эта предельная простота, отличающая мир простонародья, и есть та самая счастливая особенность мальцевского ума, позволяющая ему продираться сквозь дебри академических прений и наукообразных дискуссий о методах земледелия, высветлять зерна подлинных знаний и постигать истину. Вспомнил я, как в одном из писем жене Л.Н. Толстой заметил: «От общения с профессорами многословие, труднословие и неясность, от общения с мужиками сжатость, красота языка и ясность».

Прирожденная пытливость и глубина ума в сочетании с простотой и логикой речи помогали Мальцеву приобретать знания и убеждать других в своей правоте. Этот великий самоучка, никогда не переступавший порог школы и ставший почетным академиком ВАСХНИЛ, разработал такую стройную и широко разветвленную систему земледелия, которая вот уже десятилетие выдерживает экзамен в практике хлеборобов. В системе Мальцева ошибок не обнаружено. Однако я снова отклонился от своей темы, — вернусь к нашему предмету.

До вечера я писал корреспонденцию, а Мальцев сидел за столом и что-то читал. Около семи часов вечера он заварил свой чай в стаканах и, предлагая мне, сказал:

— Чай – моя слабость. Я, знаете ли, очень люблю чай.

Подумав немного, заговорил:

— Мои сверстники, друзья юности, завидуют мне, говорят: ты, Терентий, двужильный какой-то, бегаешь по полям, ровно жеребчик, а мы, вот видишь, на завалинке кости греем, ноги едва передвигаем.

И тихо, будто беседовал сам с собой, заключал:

— Один курит, другой пьет, а третий… и пьет и курит. А организм – он что ж – железный разве?.. У меня обочь поля березонька стояла, так на нее гербицидами летчик нечаянно плеснул. Листья-то и скукожились, а там и ветки посохли. А разве алкоголь или никотин – не тот же яд?..

Я этого баловства в жизни не знал. Спасибо батюшке: старой он веры был человек, в школу меня не пустил, а заветы оставил хорошие. Их четыре: не пить, не курить, в карты не играть и ружья в руки не брать.

И тут вновь ловлю себя на мысли, что все время сбиваюсь с предмета нашего разговора – образа жизни этого человека, его взаимоотношений с собственным организмом. Но, видимо, физической культуры не существует в отрыве от нравственной; нельзя представить физически совершенного человека и в то же время духовно опустошенного, нравственно уродливого. Известно, что величайший из сынов русского народа Лев Николаевич Толстой всю жизнь совершенствовал себя в двух направлениях – в духовном и физическом. В статьях своих, в особенности же близким своим, семейным не уставал повторять: не объедайтесь, не эксплуатируйте других, работайте руками.

И сам всю жизнь сеял, пахал, ходил пешком, постился. И разве бы он сумел достигнуть таких высот нравственных и духовных, сотворить столько великих, ставших полезными для всего человечества дел, не совершенствуй он себя физически. И жил Толстой долго, и до конца дней сохранял ясность и глубину своего гениального ума.

Кстати, о самом процессе самосовершенствования Толстой в своей «Исповеди» говорит следующее:

«Я старался совершенствовать себя умственно, — я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю – составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучал себя к выносливости и терпению. И все это я считал совершенствованием. Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменилось совершенствованием вообще, т.е. желанием быть лучше…»

Вот почему и вам, мой милый доктор, я бы осмелился подать совет: в выработке мировоззрений на природу болезней, — сердечнососудистых прежде всего, — не берите одну лишь сторону – физическую. Наверное, не случайно и меня в Мальцеве, как только я стал писать для вас эти заметки, занимает не один только образ жизни, но и мир духовный, строй его психики.

Жизнь не стелила перед ним ковровую дорожку – он был младенцем, когда умерла его мать; на фронте погиб его старший сын Костя, другой сын – Савва был тяжело ранен; и сам он в своих хлеборобских делах всю долгую жизнь ведет трудный, не прекращающийся бой с противниками его системы земледелия, его методов, приемов. Со дня основания колхоза «Заветы Ленина» он, ставший бессменным полеводом, получал зерна в два раза больше, чем другие хозяйства Урала и Зауралья. Вначале уральские, а затем и центральные газеты пестрели сообщениями о стопудовых урожаях курганского чудодея.

Есть мальцевская система: безотвальная обработка земли, поздний сев, приемы борьбы с сорняками…

Есть мальцевские взгляды… Он как бы смотрит на землю с космических орбит, ведет мудрую, неспешную беседу с современниками и с теми, кто будет жить после нас. В последнее время много думает о гербицидах. Не устает повторять: химические средства защиты растений принесут нам больше вреда, чем пользы.

Нет таких химических средств защиты, — заявляет Терентий Семенович, — которые были бы совершенно безвредными для животного мира и убийственными только для определенного вида вредителей и растений. Если они убивают зримое, то наносят вред и незримому, урон всему живому, низшим и высшим организмам. Мне даже кажется, что от менее вредных ядохимикатов могут быть более серьезные последствия, так как они, накапливаясь, незаметно будут делать свое черное дело. А разве от снарядов и мин замедленного действия меньше вреда, чем от тех, что взрываются сразу?

Предостережение ученого и практика-хлебороба никто не опровергает. Да и как опровергнешь, если наука при помощи самых современных приборов анализа и наблюдения определила, что только за последние двадцать пять лет в биосфере появилось четыре миллиона химических соединений, ранее в ней не наблюдавшихся. Есть среди этих соединений и такие, с которыми повседневно имеют дело люди. Чужеродные эти элементы способны проникать в зародышевые клетки и разрушительно действовать на наш генетический механизм.

Люди слушают, и ученые внимают народному мудрецу. А заводы продолжают выпускать ядохимикаты. И выпуск их с каждым годом наращивается. Происходит примерно та же порочная инерция, как и с производством алкоголя: все знают о пагубе спиртного, о том, что это – яд, наркотик, но выпуск спиртного продолжается во все больших масштабах.

— И все же, я надеюсь, что недалеко время, когда люди спохватятся, одумаются и изгонят со своих полей, садов и огородов все ядохимикаты, как изгнали уже самые вредные препараты.

Для одних это факты, которые не затрагивают их психического строя; послушал и тут же забыл, пошел дальше, а для Мальцева – это борьба, это страдание от сознания бессилия помочь людям. Он знает, убежден, что этот путь неверен. И как патриот, как человек, горячо любящий землю, свою Родину, вновь и вновь принимается доказывать правоту своих взглядов.

Но вот что любопытно, — и о чем, собственно речь, — вечное беспокойство и борьба не угнетают его психику, а окрыляют; Мальцев сохраняет бодрость, он по-прежнему в наступлении.

Тут действует один непреложный закон: добрые дела не старят человека, а молодят. Да, представьте: если говорить о психическом строе, о душе – молодят. В таких делах есть напряжение, — иногда немалое, но такое напряжение не ведет к угнетению организма, не действует пагубно на сосуды. Наверное, из этого ряда явлений исходит и тот факт, что мы редко болели на войне, что ленинградцы во время блокады, перенося неимоверные трудности, почти не знали инфарктов, а во время войны во Вьетнаме редко встречалась гипертония.

Мальцев, кроме всего прочего, идеально и, можно даже сказать, красиво живет в коллективе односельчан – близких ему людей. Нет, я не хочу сказать, что у него на работе и дома не случается конфликтов, — бывают они, конечно, но, видимо, каждый раз при этом Терентий Семенович занимает высоко моральную, общественную позицию, а потому каждый конфликт оборачивается для него торжеством его правоты.

Сам Мальцев о конфликтах своих с местными властями скажет:

— Каждую весну, двадцать лет кряду, позорили меня за поздний сев. И каждую осень, тоже двадцать лет подряд, хвалили за хороший урожай.

Должность у него невеликая, а начальства много – иные с норовом. Был такой случай. Приехал к ним в колхоз секретарь обкома, по-нынешнему губернатор, — человек на Курганщине новый, характером, видно, крут был. Идет это он возле поля, спрашивает Мальцева:

— А этот клин почему не засеян?

— Рано тут сеять. Обождем два-три денька.

— Как обождем?.. Конец мая, а он – обождем. Ты что же – в июне сеять будешь? Да нас куры на смех поднимут! А к тому же докладывать нужно – отсеялась, мол, область. Ты что нам палки в колеса ставишь! Сеять!..

Деликатный человек, Терентий Семенович, засеял не согревшийся клинышек земли. А летом, незадолго перед жатвой, Хрущев к нему в колхоз пожаловал. И академиков человек двадцать с собой привез. Идет это он с Мальцевым по полям, да на густые хлеба с гордостью ученым показывает: «Смотрите, мол, какую пшеничку человек в Зауралье выращивает!» И вдруг – небольшой клинышек перед ним, пшеничка стоит тощая, еле «на ногах держится».

— А это что? – спрашивает Хрущев. – Вроде бы и поле-то не твое, Терентий.

И здесь проявилась деликатность Мальцева: ничего он не ответил владыке – на себя хотел принять вину, но начальник из области – он тут же шел – выступил вперед, сказал:

— Я виноват. Приказал Терентию Семеновичу…

Качали головами ученые: «Нет, не терпит земля насилия и людей невежественных, недобрых и нечутких не принимает».

Случались и в семье конфликты. Родные за многое в обиде на него. Перед войной на какой-то выставке премировали отца сепаратором. Привез его, порадовал домочадцев – в те годы о сепараторе мечтали в каждом крестьянском доме. Жена тут же хотела и опробовать… Однако Терентий Семенович не разрешил – в колхоз его снес.

В послевоенные годы, когда Мальцевы, как и все другие колхозники, мало что получали на трудодень, когда кормилась семья с огорода, который был на жене и на детях, — пятеро их было вместе с Саввой, вернувшимся с войны инвалидом, — в эти трудные годы Терентия Семеновича, как депутата Верховного Совета страны, освобождали от некоторых налоговых обложений, в том числе и от обязательных поставок яиц, молока, мяса и шерсти. Однако он сказал жене сурово: «Как носила, так и носи». И она, подоив корову, несла молоко не к столу, у которого терлась малая ребятня, не евшая досыта, а на приемный пункт, потому что хозяин сказал: «Как все, так и мы». А причиталось с каждого двора немало: 380 литров молока и 561 яйцо.

Люди чтили его уже за одно это. В семье за это же обижались…

Не знаю, как шел Терентий Семенович к такому своему нравственному совершенству – трудился ли он, как великий Толстой, каждодневно над возвышением своих моральных свойств, или высота его побуждений как-то сформировалась сама собой, — одно ясно и несомненно: человек этот всегда жил и живет в согласии со своей совестью, он оттого и спит спокойно, и бодр до глубокой старости, и ум, и сердце его всегда устремлены к высокому.

Но вернусь к нашей первой встрече. В семь часов вечера в клубе собирались колхозники – мы с Терентием Семеновичем пошли на собрание.

Шли по улице, не торопясь, о чем-то беседуя. Навстречу попадались люди; пройдет женщина – склонит почтительно голову, скажет: «Здравствуйте». Мальцев кивнет, ответит: «Здравствуй, Настя». Или: «Добрый вечер, Пелагия». Иных назовет по отчеству, иного – если человек в годах – по имени-отчеству. И никому нет отличия, со всеми ровен, приветлив без заискивания, без лести; и с ним люди ровны, — будто и нет у него самых высоких отличий: Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета, член Центрального Комитета КПСС, Почетный академик…

В зале было много народу, за столом президиума сидел председатель, его заместители. Мальцев кивнул залу, президиуму, сел в четвертом ряду недалеко от двери. Мне было очень интересно знать, какое влияние будет иметь Терентий Семенович на ход собрания. И как я не вслушивался в речи колхозников, я не находил малейших оттенков зависимости односельчан от своего высокого земляка. Молодой механизатор, критикуя кого-то, кивнул в сторону Мальцева: «А Терентий Семенович мог забыть, так что же… пусть там борона и валяется…»

Долго и скучно говорил председатель колхоза. Этот и вовсе не упомянул Мальцева. Может он умышленно не хотел по пустякам задевать высокое имя, может, не понадобилось. Мальцев не выступал. Он и вообще выступает редко – и только по делу, и говорит мало, — речь его густо уснащена мыслью.

Выходили из клуба так же, как и пришли, — незаметно, без каких-либо церемоний. Я и тогда, но особенно, сейчас, все больше отдаляясь от той памятной и дорогой для меня встречи, поражаюсь этой удивительно точной норме отношений, какая существует между Мальцевым и его земляками. Эта норма искренне правдива и благородна в самой своей основе. Случай-то очень уж разительный; пожалуй, не существует другого примера, где бы судьба так высоко вознесла простого деревенского человека над его земляками. В других подобных примерах возвеличенный уезжает, отдаляется от своей среды, где-то витает в других сферах, а потом, случается, наезжает в родные пенаты. Тут, конечно, все другое: и как бы не старался счастливец опрощаться, подлаживаться под своих, он уже не может влезть в прежнюю шкуру, — остается самим собой, чужим. Мальцеву не надо влезать в свою прежнюю шкуру, он из нее не вылезал; он всегда был самим собой и самим собой остается. А натура его так глубока и так широка, что никаким колебаниям внешнего порядка не поддается. Судьба бросает на воду камни, круги расходятся, но ширь их так велика, так безбрежна – круги остаются незаметными. Не замечает их и сам Мальцев. Ему хоть и еще десяток регалий – он будет прост, внимателен, отзывчив и доступен. Мальцев – это русский человек в его самых характерных и существенных чертах.

Мы шли с собрания улицей, освещенной окнами домов. Терентий Семенович сказал с недовольством, почти с раздражением:

— Много мы заседаем. И не можем говорить коротко, только о деле. Вот что плохо.

— А вы бы сказали об этом. Вас бы послушали.

— Ну, это, знаете, неудобно. Вообще, я не люблю поучать.

И снова мы были одни на его половине. Мне уже кто-то приготовил постель на кушетке, но мы еще долго говорили о том, чего нам не хватает, как много нам еще предстоит изжить недостатков.

Мальцев говорил, а сам разбирал письма, пакеты, бандероли, пришедшие за день. На многих конвертах и пакетах были иностранные штемпеля – он быстро просматривал письма на немецком языке, английском, французском.

— У вас много друзей за рубежом?

— Да, пишут. Вот посмотрите: письмо из Америки.

Письмо было коротким:

«Сер! Ежегодная конференция фермеров штата приветствует Вас и выражает признательность за те мудрые рекомендации, которые мы черпаем в Ваших трудах по выращиванию зерновых в зонах повышенного климатического риска…»

Я боялся злоупотребить вниманием хозяина и стал укладываться. Но уснуть не мог. И слышал, как Терентий Семенович еще долго сидел за столом, отвечая на письма, листал книги, что-то читал. Я смотрел в потолок и думал об этом необыкновенном человеке. Родившийся и выросший в глубинном зауральском селе, всю жизнь тут проживший, он поднялся до самых высоких вершин науки и практики, стал непререкаемым мировым авторитетом в делах земледелия. Он, этот великан мысли и духа, был скромнее самых скромных людей, непритязательным еще и в быту – непритязательным настолько, что мне, не знавшему порядка и меры, еще и казалось, что он живет впроголодь, казнит себя каким-то бессмысленным, нелепым воздержанием. Я тогда не знал, не читал статей и брошюр о вреде алкоголя – да их, по-моему, в то время почти не печатали, — почитал за признаки доброго гостеприимства и широты характера обильное угощение, какое встречал на каждом заводе, на шахте, особенно в колхозе. Служба не позволяла быть пьяным, но выпить в меру, как и подобает культурным, интеллигентным людям, да еще состоявшим при важной – у всех на виду – службе. Это был модус, стиль и никто тебя не осуждал, наоборот, о таких говорили: «Знает меру, серьезный человек».

При таком-то стиле начинала побаливать печень, а вес мой при росте в сто семьдесят два сантиметра перевалил за девяносто.

Потом только, много позже, мне открылась мальцевская мудрость и в отношении к своему организму – он давал простор уму и мышцам и ничем ядовитым, противным нашей природе, не нагружал себя. Он понимал потребности организма и не вредил ему.

Была у нас с ним вторая и третья встречи. Помню, я приехал к нему за статьей, которую он обещал для «Известий» — «Философия земледелия». И вновь мы ездили с ним по полям. Потом Терентий Семенович пригласил меня обедать. Обед был очень скромный – гречневая каша с молоком и чашечка смородинного киселя. В корзиночке лежал черный и белый хлеб, но хозяин его не ел. Я был очень голоден, готов был проглотить слона, но из деликатности лишь попробовал его, мальцевского хлеба. Он был выпечен дома, — без примесей, — от него шел какой-то особый хлебно-сдобный дух, и он был очень вкусен.

После обеда Мальцев проводил меня в правление колхоза, а сам направился в склад осматривать семена. Вечером был ужин; Терентий Семенович выпил кружку молока и съел кусочек белого хлеба. Он, как и прежде, допоздна читал и что-то выписывал себе в тетрадь. Статью «Философия земледелия» он уже мне отдал и назавтра утром был назначен мой отъезд в Челябинск.

Позже я вернулся с Урала в Москву, но связи с товарищами прошлых лет не терял; каждый раз, когда уральцы приезжали на какое-нибудь совещание, я шел к ним в гостиницу и мы в дружеских беседах проводили час-другой. Обыкновенно в номерах устраивалось угощение, — тут были мясные, рыбные блюда из ресторанной кухни, торты, конфеты, пирожные, — и, конечно же, вино. Иное дело у Мальцева; он, как всегда, номер занимал скромный, и в номере в тот же день появлялись новые книги, много брошюр, журналов, в том числе иностранных – по земледелию; всегда новые люди – столичные ученые, специалисты-сельхозники из других областей. На столе – ваза с фруктами, бутылки с нарзаном, сладкие напитки. Алкоголя он не терпел – никогда, ни при каких обстоятельствах. И если даже на официальном приеме произносились тосты, он пил воду и ни от кого не скрывал своего категорического отрицания вина и табака.

А однажды я пришел к нему в гостиницу во время обеда, — он сидел в номере и ел овсяную кашу. На второе и на третье – яблоко. Мне он тоже предложил разделить трапезу; я хотел было спросить, где он тут смог раздобыть эту пищу «английской королевы», но постеснялся. Судя по чайнику, закипевшему на электрической плите, и по кастрюльке, из которой он наложил мне каши, я мог догадаться, что обед он готовил себе сам. Впрочем, не стану гадать, но в одном я мог быть уверен: строгую разборчивость в еде и какую-то необыкновенную спартанскую непритязательность он сохранял всюду, и при любых обстоятельствах не нарушал системы питания и диеты. И когда я недавно увидел его на экране уже накануне его девяностолетия, и по-прежнему худого, стройного, прямого, — и услышал, что и сейчас в его деловом распорядке не изменилось, я снова и снова подумал о том, как мы еще плохо знаем возможности своего организма и как много вредим его физической натуре. Мальцев и в этом далеко ушел от своих современников, и, может быть, придет время, когда люди будут изучать не только его систему земледелия, но и образ жизни – систему взаимоотношений с собственным организмом, являющимся самым высшим даром природы.

Закончив читать записки о Мальцеве, Борис бережно положил их под подушку. И взгляд его устремился к двери: там стоял доктор Морозов. И смотрел на друга, словно пытал его: ну как?.. Что скажешь о прочитанном?.. Но Морозов кивнул Борису и скрылся в коридоре.